Меня зовут Александр. Мне 41, и я токарь на Новоросцементе. Руки в мозолях, спина болит после смены, а в голове до сих пор звучит скрип станка. Но это не самое страшное, что со мной было.
С детства я знал, что папа «не придет обедать». Он работал грузчиком, а вечерами пропадал с бутылкой. Мама плакала, младшая сестра пряталась под кровать. Я же смотрел в окно и ждал, когда он шагнёт через порог, воняя перегаром и обидами. «Не будь как я», — бормотал он, когда я в 14-ть впервые открыл его заначку. Но куда там…
В 18 я попробовал — «чтобы расслабиться». После смены ребята звали в гараж: водка, шашлык, смех. К 25-ти я уже не мог заснуть без стопки. Жена Наташка терпела пять лет. «Или мы, или бутылка», — сказала она, уходя с дочкой. Тогда я запил на две недели. Пытался сам сделать вывод из запоя на дому — холодный душ, огуречный рассол… Хрень. Очнулся в луже рвоты, с трясущимися руками и мыслью: «Я стал им. Стал отцом».
Дно настигло в 38. Упал с лестницы на работе — не удержался после литра пива. В больнице врач спросил: «Хочешь жить?» Я вспомнил отца. Он умер в 53, сгорел как спичка, а я даже на похороны не пошел — боялся, что сам не дойду трезвым.
Сейчас третий год без капли. Хожу на группу, пью таблетки, учусь просить о помощи. Наташа вернулась — не ко мне, а чтобы я видел дочку. И теперь у Наташи сын, от её нового мужа… Но я не ревную. Я просто рад, что моя девочка не знает, как пахнет перегар изо рта папы.
Работаю теперь медленнее — руки иногда дрожат. Зато в обед иду не в курилку, а в церковь. Свечку ставлю. За отца. За себя. За всех, кто ещё верит, что можно выжить, даже если родился в аду с бутылкой вместо колыбели.
P.S. Если читаешь это — не жди, как я. Не становись копией чужой ошибки.